PeopleCover story

Баста: «У меня одна амбиция – играть музыку»

Василий Вакуленко – он же Баста, он же Ноггано, он же N1NT3ND0, он же композитор, теле-радиоведущий, актёр, сценарист, режиссёр и продюсер. Как-то, получив боксёрский пояс премии RUMA за вклад в хип-хоп-культуру, Василий пошутил: «Надеюсь, что этот приз не как мотоцикл, который дарят на заводе перед тем, как прогнать на пенсию». Судя по всему, Вакуленко, чей проект «Баста» коллеги по жанру поначалу вообще отказывались считать за рэп, так просто на пенсию не выгонишь. Сейчас Баста готовится к американскому туру. Он выступит в Чикаго 31 января в MID nightclub.

– Российских рэперов, кроме ограниченного набора изобразительных средств, часто обвиняют в беспросветности текстов. Рэп в России не может быть оптимистичным?

– Мне кажется, это не совсем верно. Все равно, что судить о русской литературе, прочитав лишь Ф. Достоевского. Достоевский – это своего рода психотренинг, но есть много других произведений и авторов. Так же и с рэпом. В России он абсолютно разный. Хотя мрачняк присущ русской душе, и мы все по-хорошему горемыки и бедолаги. Послушайте русский рок – он тем же пронизан. Да, и у Высоцкого много весёлых песен, но почти все пропитаны глубокой тоской.

– Рэп-язык густо замешан на дворовой, а иногда и откровенно уголовной лирике. Не кажется ли вам, что это может оттолкнуть серьёзную публику?

– Это может оттолкнуть разве что снобов и псевдоинтеллектуалов. Но они меня волнуют меньше всего. Те, кто нас слушает, остаются с нами.

– Вы упомянули русский рок. Сейчас вы собираете залы не меньшие, чем рокеры в 1980-е, и поднимаете похожие темы. Видите ли вы некую преемственность?

– Параллели, конечно, есть. Люди, которые слушали русский рок, выросли. На смену ему пришла другая волна – рэп, в котором заложено много социального и искреннего протеста. Молодым это близко. Рок – это то, что внутри. Чтобы делать рок-н-ролл, нужна свобода, а у нас её достаточно. Мне бы хотелось записать совместный трек с группой «Сплин». Они крепко держат меня глубиной и питерской убойнейшей тоской. Мне нравятся Летов, Янка Дягилева. К сожалению, их нет в живых, но они сделали многое.

– В соцсетях вас слушают миллионы молодых людей. При определённых обстоятельствах вы можете стать серьёзной силой. Политика вас занимает?

– Меня интересует политика с точки зрения рядового гражданина, которому небезразлично, что происходит в его стране. Я не играю в политические игры, это не моё поле. Есть исполнители, которые, критикуя власть, зарабатывают очки. Это спекулянты, говорящие о том, что и так все понимают. Просто они делают это громче всех. Моя позиция заложена в треке «Солнца не видно»: «Здесь даже солнца не видно… / Говорят… / Здесь не … ловить, но… / Но мы… / Мы в собственном ритме / Мутим то, что помогает жить нам». Клип взяли на пару каналов, остальные отказались. Сказали, что рисковать не будут. Но эту песню и так поют на всех концертах. И клип в Сети посмотрели полтора миллиона человек. Для меня это самое важное. Благодаря интернету, мы действительно независимы. Сегодня клип закончил, а завтра он в Сети. И если у тебя крутое видео и песня, тебе вообще никто не нужен. Хотя я не против печатных СМИ: у нас все-таки читающая страна.

sm_img-370495

– Поговорим теперь о вашем фильме. “Газгольдер” – уникальный проект: вы появитесь в картине не только в качестве актёра, а ещё и как сопродюсер, сорежиссёр и соавтор ленты. Как и почему возникла идея создания картины?

– С идеей фильма к нам пришёл Иван Курский, молодой режиссёр, который раньше снимал за границей. Он предложил скомпилировать все наши идеи в одну историю. Все вдохновились, собралась классная творческая команда и написала сценарий фильма. Практически сразу же приступили к съёмкам, которые длились два с лишним года. Параллельно все работали над своими музыкальными проектами. Вышли альбомы у Смоки, Словетского, Тати, свет увидела пластинка “Баста-4” – много воды утекло [улыбается].

– Экспериментируете?

– Наше кино не настолько экспериментально, как кажется по моим словам. Просто все, что делалось в последнее время в России, вообще не экспериментально. Сейчас любое кино, отходящее от этого стремного формата, уже эксперимент. Наш фильм называется «Сказка для взрослых». И это не порнофильм [смеётся]. Естественно, в сказке всегда существуют спецвозможности у участников, а самые лучшие сказки пишет жизнь. Последние всевозможные истории из нашей жизни – это такие сказки, что в них с трудом верится. Но они происходят.

– Возникали ли на площадке творческие конфликты? За кем в итоге оставалось последнее слово?

– Конфликты возникали постоянно, потому что я конфликтный человек. В основном, такие ситуации были связаны с рабочим режимом группы и какими-то техническими нюансами. Все постоянно хотелось ускорить. Ненавижу паузы, а также когда кто-то мямлит и ноет. А вообще все было здорово, чувствовалось единение и понимание.

–  Что дал лично вам опыт работы над картиной?

– Теперь я знаю почти все о том, как снимается кино. Техническую и эмоциональную стороны. Это грандиозный опыт, который качественно повлияет на съёмку наших видеоклипов. Технические нюансы больше не вызывают у меня такое количество вопросов.

– Будет ли у “Газгольдера” вторая часть?

– Второй фильм будет точно. И не факт, что это будет продолжение первого.

– Вы много гастролируете. Какой выезд запомнился?

– О, это Пенза однозначно! Было что-то. Концерт был в клубе, мы закончили программу, заходим в гримёрку, собираемся потихоньку. Тут резко раскрывается дверь, залетают маски-шоу с автоматами и криками: «Госнаркоконтроль! Всем не двигаться!». Я-то давно знаю правила этой игры и не понаслышке: сразу сел на пол. Потом зашли уже оперативники. Я понимаю, о чем речь идёт, говорю: ребят, я за своих парней уверен, и как бы вы не искали, ничего не найдёте. Хотите обыщите все вещи, возьмите у нас любые анализы, хоть 10 литров крови, хоть мочи, хоть ведёрко кала – ничего не найдёте! Нас повезли в отделение, продержали 5,5 часов. Молодой оперативник, который руководил операцией, был в бешенстве. Такие операции – это же финансовые затраты для органов, а он уже думал, что чуть ли не наркотраффик поймал. Ходил, не унимался: «Ну, что ты, Васька; ну, все же знают; ну, признайся, потом же легче будет». А я смеюсь, отвечаю ему: «Ну отпусти, а …?! Сам же понимаешь, карьерного роста у тебя не будет, провалил ты операцию. Хотел бы быть подозреваемым твоим, но не подхожу, сорри. Не твой день». Взяли отпечатки не пальцев, а ладони. Потом уже звонил нашим менеджерам начальник управления, просил, чтобы мы на своём сайте написали, что всех отпустили, что все здоровы и все хорошо. А то у них кипеш, весь город звонит, беспокоится …

albums-photo-346

– Вы помните, как конкретно начали читать, музыку делать?

– В музыкальной школе. Мне бабушка подарила первый синтезатор: 51-я Yamaha PSS; это был предел мечтаний просто, стоила – космодром. Ну, и все. Друг с Нахаловки [обиходное название Нового поселения, криминогенного района Ростова-на-Дона] Дима Микрюков сделал мне из наушников микрофон. Так мы и начали записываться на магнитофон.

– Kак считаете, для того чтобы делать что-то качественное в рэпе, обязательно иметь некий музыкальный бэкграунд?

– Нет, вообще нет. Сейчас такие возможности, что дети, которые в седьмом-восьмом классе учатся, не знают ни нот, вообще ничего, но делают такие биты, такой продакшен – космос просто. Компьютеры сильно помогли этой музыке. Раньше же не было ничего. Я на Северный [ещё один микрорайон Ростова] к Ежу бегал днём музыку записывать, пока родителей дома не было.

– Bы же очень быстро взлетели. Сейчас у вас аншлаги в «Крокусе», первые места в iTunes. Ощутили момент, когда это произошло?

– [Долго думает]. Для меня это непонятная история. В «Крокусе», когда увидел, сколько людей пришло, как качает, просто разрыв мозга. Я благодарен Богу, что так произошло. На самом деле, запары сильной нет, мы пробуем разное. Да – да, не идёт, значит, нет. Мы же не за колбасой тут. Я так до сих пор не понял, как все случилось! Ну, знал, что люди слушают, музыка моя нравится, а потом в какой-то момент так быстро все пошло. Честно говоря, это не ощущается, я же никуда не хожу, ни на тусы ни на какие, сижу тут [в студии «Газгольдера»], свожу песни «Братьев Стерео».

– Так вам и ходить никуда не надо: вон в окно выгляни, там на каждой третьей машине наклейка «Ноггано».

– Сейчас хочется, чтобы вся тема с Ноггано тихо улеглась. Когда был последний концерт в «Известия Hall» – большой, много людей, но все не то уже. Ноггано – это другое настроение, это камерность, такое близкое присутствие. Соприкосновение с людьми, которые рядом. Когда много людей, то это уже балаган … Глупо такое, конечно, про Ноггано говорить. Но он сейчас сильно больше, чем я бы хотел.

– У вас, помимо Ноггано, еще два альтер эго: Баста, который самый большой и популярный, и Нинтендо, который очень нишевый и экспериментальный. Как они все втроём в вас уживаются?

– Нормально уживаются, поскольку это все я. Дома я другой. Мы же всегда разные. Возможно, здесь какая-то нечестность, но так есть …!

– Ну, ведь рэп изначально очень озабочен историей про «тру» и «фейк». Вы же не можете быть «тру» в трёх личинах?

– Меня жизнь научила быть готовым к разным испытаниям. Я могу быть злодеем, могу плохо поступать. Могу любить до безумия, как любят романтики. Могу ненавидеть так, чтобы грызть и разрывать. Мне нравится такая игра: не в актёрском смысле, что я какой-то образ исполняю, а …!? Я, когда пишу песню, всегда знаю, куда она пойдёт – к Басте, к Ноггано или к Нинтендо. Сомнений нет никогда. Может быть, у меня с головой не в порядке.

basta02

– Лил Уэйн карьеру сделал на том, что никогда ничего не пишет заранее: встал за микрофон и начал гнать. Вам это близко?

– Нет. Мне надо писать. Я себя просто извожу. Мне особого таланта Бог не дал рифмовать, поэтому с первого хода не получается. Я работаю над текстами, над всем, пока не успокоюсь. У меня по десять версий каждого трека. Правда, могу показать! Причём, многое переделываю, звук делаю лучше, выкладываю, а люди говорят, что не нравится – раньше лучше было!

–  Вам 34 исполнилось, ощущаете, как меняетесь?

– Конечно. И по жизни, и в творчестве. Уже не так легко все, как было. Всему прибавился вес. Надо подсобраться. Мы делаем альбом, приходят шесть человек: думаем, слушаем … – это большая работа. Одному тяжело теперь. Уже не будет, как в 17 лет, когда были наивные песни типа «Когда плачет весна». Я на концертах её пою сейчас с такой радостью – вот правда. Такого не будет уже. Но я часто пацикам своим говорю: если у меня начнётся маразм, надеюсь, что кто-то меня тормознёт.

– Легко голову от успеха потерять?

– Нет, если ты работаешь, ты никогда башню не потеряешь. Если ты каждый день знаешь, сколько сил тратишь и что хочешь на выходе получить. Тем более, когда много близких, старших, которые не дадут такому случиться.

– Так каких старших, Вы же главный человек сейчас в российском рэпе?

– Отвечаю: я к этому абсолютно спокойно отношусь. Мне первые места уже давно не нужны. Это в детстве когда-то было – хотелось всех порвать … Ну, вот как это оценить? Я, например, считаю, что есть очень крутые русские рэперы! Поэтому как могу сказать, что я номер один? Если знаю, что такое поэзия, литература, как я могу называть то, что я делаю, каким-то там номером один?! Я делаю как умею, вот правда. У меня амбиция одна – играть музыку. Точнее, у меня есть, конечно, амбиции, но они опираются на мои принципы, на тормоза определённые. Любой ценой мне это не нужно. Если я чувствую, что вложил все силы, сделал все сам от начала до конца и сам доволен, тогда получаю удовольствие. А главный, не главный …? Да это просто.

fwbgng7ztv

– У вас две дочери. Каким видите их будущее?

– Лучшая педагогика состоит в личном примере. У меня не было счастливой, благополучной семьи. У родителей были сложные взаимоотношения, меня воспитывали бабушка с дедушкой. Папу увидел впервые в семь лет. 90-е годы, переломное время, а мой отец – коммунист, офицер-ракетчик в Белоруссии. И вдруг Россия сказала: “Теперь вы принадлежите Белоруссии, вы нам не нужны”. Я помню, как у моего папы просто рухнул мир, это его сломало. Так что у меня не было примера “семьи из сериала”. И с женой у меня сложные отношения. Но зато в моей семье есть честность. Если мы злимся друг на друга, то никто не будет прикидываться, что все ровно. Да, я матершинник, да, я хулиган, психопат, но я святого из себя никогда и не строил. У меня не получается быть хорошим, хотя я очень стараюсь. Это самое сложное. Знаешь, говорят: “Хочешь изменить мир, начни с себя”. А ты садишься и думаешь: “Так, это значит, я один изменюсь, а вокруг меня останутся все эти хамы, ублюдки, взяточники? Хорошо …” И когда ты садишься за руль и выезжаешь на Садовое кольцо, у тебя просто смывает все. Ты сразу начинаешь обгонять, подрезать, нарушать – становишься таким же, как все.

– В своих текстах вы говорите о своей жизни, но малыши с неокрепшими умами могут воспринимать это как руководство к действию.



– Под каждым сказанным мной словом подписываюсь сто раз. Да, я рассказываю о моих отношениях с препаратами – это не для детей, ай эм сорри. Но детьми должны заниматься их родители. Ваш сын курит траву не из-за меня, не из-за того, что погода плохая, а Вася, Баста, Ноггано – носит шапку 228. Я этой шапкой пропагандирую ответственность за свои поступки. Эти же самые люди могут Достоевского подогнать под мотиватор совершения криминальных преступлений: бабушек там топорами зарубать за денежку …!? Пусть лучше сделают школы хорошие, еду вкусную в столовках и уроки интересные. В жизни никому не говорил, что я хороший парень и что у меня сзади нимб. Я плохой человек, во многом, но выбираю жизнь – исправление, движение к хорошему. Как говорила Раневская: «Пионэры, идите в жопу!». Живите достойными людьми.

Баста в Чикаго
31 января 2015
MID Nightclub (306 N. Halsted Ave)
Tickets: bomond.com

Владимир Николаев

Previous post

Стиль жизни: Рустем Галич

Next post

MMA. UFC: Время «Орла»